https://tvernews.ru/folk/177762

Автор

underground

"Нас использовали, как пушечное мясо, которое ещё слишком молодо, чтобы шевелить мозгами".

underground, 08 Мая 2014, 10:25
, 11

«С рюкзаками, нагруженными камнями, в невыносимую жару мы бежали кросс, а, позади, ехала машина скорой помощи, которая то и дело приводила в чувства упавших в обморок»,  - так в 85-м для призывника срочной службы, жителя Вышнего Волочка, Владимира Валенцева началась подготовка к Афганистану. Готовили в Фергане (Узбекистан), известной не только своим дивным виноградом, но и убийственными инфекциями и жарой.

Спустя полгода изнурительных тренировок Владимир со своим другом попали в разведывательную роту десантной дивизии №107. По словам  Владимира, будучи 19-летним пацаном, он тогда совершенно не понимал, какие ужасы ждут его впереди. Как мальчишка радовался, что наконец-то может выбирать любое оружие, и особенно кроссовкам "Adidas", которые выдали ему по приезде в Кабул (Афганистан). Владимир гордился тем, ему выпала честь  бороться за правду… Вот только теперь, спустя годы, бывший разведчик не знает, за какую именно правду он тогда рисковал здоровьем и жизнью. Теперь ему видится истинной одна версия: "Нас использовали, как пушечное мясо, которое ещё слишком молодо, чтобы шевелить мозгами". 

Первая военная операция (всего их было 56) проходила в горах, на высоте 4000 метров. Здесь за один день прямо на глазах Владимира погиб  его друг: воспаление лёгких и отёк мозга… "Было трудно  дышать, тяжёлое оснащение не давало возможности полноценно двигаться, незнакомая местность вводила всех в заблуждение, а в голове одно – взять духов, этих "горных козлов", находившихся в своей стихии". Когда «духи» начали вести обстрел по разведроте, дембеля, принимающие участие в операции, сообщили по рации командиру, что им скоро домой, поэтому идти на верную смерть они отказываются. За этим последовал вопрос командира: не хочет ли молодняк пострелять? Так Владимир убил первого "духа". Игры в войнушку кончились – и началась война. Дальше – жестче: винтовки сменились пулемётами, духи – американцами.  Единственное, что упрощало военную жизнь разведки – это афганские группировки, которые успевали сражаться и друг против друга. Поэтому духи  часто сами приходили и "по секрету" нашёптывали, когда и где пройдёт караван с оружием. Но самое главное оружие "духов" – это родная земля. Ведь знание местности, особенно такой своеобразной, как горы и пустыня, - одно из условий успеха на войне. Возможно, именно поэтому, начиная с древних времен, Афганистан так  и остался не завоёванной страной.  Владимир вскоре стал командиром первого разведывательного отряда и был представлен к ордену красной звезды. 

"Однажды, когда наша огромная колонна из танков, БМП и вертолётов меняла своё место расположения, духи сбили вертолёт. Мы еще ничего не успели понять - как тут же взорвался танк, ведущий колонну за собой. Пока солдаты пытались убрать преграду с дороги, я с друзьями вылез из БМП и начал есть виноград. Не помню, уже, о чём шутили, но было весело. Ровно до того момента, пока нас не начали обстреливать из пулемёта, удачно замаскированного на горе. По виду стрелок был африканцем. Когда этот явно не афганский солдат отошёл «на перекур», мы второпях вырвались из засады. Это, пожалуй, единственный случай, когда мы не дали отпора врагу".

 

Проходили месяцы, сгущёнка уже не казалась такой вкусной, обладание оружием больше не вызывало былого восторга, смерть перестала волновать сердце, война начала казаться бессмысленной. В 1987 году Владимир Валенцев  демобилизовался и вернулся домой героем. Его мама с гордостью показывала соседям местную газету, в которой писали о подвигах её сына.

Жизнь пошла своим чередом.  Но ни на минуту не стоит забывать о том, что мирно течь ей позволяет смелость русских солдат, заставляющая реальных и потенциальных противников хорошо подумать прежде, чем бросать нам вызов. Спасибо, ребята, за то, что защищаете нас!

 

Метки: война, underground
Оцените статью
   7  2

Комментарии (11)


  • 10:54 08 Мая 2014
    9 8
    "Пушечное мясо", ага.
    А герой поста выжил, видимо, случайно.
    Благодаря волшебным комарам или мухам, как в "кино" у Михалкова.

    Говорить так про себя, которых, видимо, "тысячами на духов бросали" и "которых в итоге бросили", как минимум странно. Все, видимо, "было зря и напрасно".


    • 12:31 08 Мая 2014
      6 4
      думай че пишешь умник.

      • 20:47 10 Мая 2014
        0 2
        Ага, расскажи мне еще что-нибудь, клоун.

    • 16:40 08 Мая 2014
      5 2
      Мне кажется осуждать тех, кто ТАМ был, имеет право только тот, кто был с ними рядом.

      • 20:52 10 Мая 2014
        0 2
        Там где я был, тебя не было.

        Где ты увидел осуждение?

        Если горбачЁвищина в голову срала миллионам так, что те, кто своих братьев там терял, говорят про себя "пушечное мясо" (уничижение как собственного подвига, так и жертв воинов-интернационалистов).

        Я знаю людей, кто брал дворец Амина.
        И тех, кто в восьмером уничтожали пакистанские караваны без потерь аж до 85 года.
        Ни один из них был не обласкан горбачевщиной и ельцинской херотой, Но никто не говорит про себя и своих боевых товарищей "пушечное мясо".
        Никто.

        И может ты мне не будешь больше ничего эдакого говорить, во избежание?

  • 13:31 08 Мая 2014
    5 0
    http://modernlib.ru/books/aleksievich_svetlana_aleksandrovna/cinkovie_malchiki/read_2/
    День первый
    «…ИБО МНОГИЕ ПРИДУТ ПОД ИМЕНЕМ МОИМ»
    Автор. Ещё не проснувшимся утром длинный, как автоматная очередь, звонок.
    – Послушай, – начал он, не представившись, – читал твой пасквиль… Если ещё хоть строчку напечатаешь…
    – Кто вы?
    – Один из тех, о ком ты пишешь. Ненавижу пацифистов! Ты поднималась с полной выкладкой в горы, шла на бэтээре, когда семьдесят градусов выше нуля? Ты слышишь по ночам резкую вонь колючек? Не слышишь… Значит, не трогай! Это наше!! Зачем тебе?
    – Почему не назовёшь себя?
    – Не трогай! Лучшего друга, он мне братом был, в целлофановом мешке с рейда принёс… Отдельно голова, отдельно руки, ноги… Сдёрнутая кожа… Разделанная туша вместо красивого, сильного парня… Он на скрипке играл, стихи сочинял… Вот он бы написал, а не ты… Мать его через два дня после похорон в психушку увезли. Она убегала ночью на кладбище и пыталась лечь вместе с ним. Не трогай это! Мы были солдатами. Нас туда послали. Мы выполняли приказ. Военную присягу. Я знамя целовал…
    – «Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас; ибо многие придут под именем Моим». Новый Завет. Евангелие от Матфея.
    – Умники! Через десять лет все стали умники. Все хотят чистенькими остаться. Да пошли вы все к… матери! Ты даже не знаешь, как пуля летит. Ты не стреляла в человека… Я ничего не боюсь… Плевать мне на ваши новые заветы, на вашу правду. Я свою правду в целлофановом мешке нёс… Отдельно голова, отдельно руки, но… Сдёрнутая кожа… Да пошли вы все к…! – И гудок в трубке, похожий на далёкий взрыв.
    Все-таки я жалею, что мы с ним не договорили. Может быть, это был мой главный герой, раненный в самое сердце?..
    «Не трогай! Это наше!!» – кричал он.
    А это тогда чьё?!
    * * *
    «Ко мне пробивались только голоса, как я ни напрягался, голоса были без лиц. Они то уходили, то возвращались. Кажется, успел подумать: „Умираю“. И открыл глаза…
    Я пришёл в себя в Ташкенте на шестнадцатый день после подрыва. Голова болела от собственного шёпота, громче шёпота говорить не мог. Позади уже был кабульский госпиталь. В Кабуле мне вскрыли череп – там была каша, удалили мелкие кусочки костей, собрали на шурупы без суставов левую руку. Первое чувство: сожаление о том, что ничего не вернётся, не увижу друзей, а самое обидное – не смогу залезть на турник.
    Провалялся по госпиталям без пятнадцати дней два года. Восемнадцать операций – четыре под общим наркозом. Про меня студенты курсовые писали: что у меня есть, чего у меня нет. Сам побриться не мог, брили ребята. Первый раз они вылили на меня бутылку одеколона, а я кричу: «Давайте другую! «Нет запаха. Я его не слышу. Вытащили все из тумбочки: колбасу, огурцы, мёд, конфеты – ничего не пахнет! Цвет есть, вкус есть, а запаха нет. Чуть с ума не сошёл! Пришла весна, деревья зацвели, а я все это вижу, а не слышу. У меня вынули полтора кубических сантиметра мозга, и, видно, какой-то центр был удалён, тот, с которым связаны запахи. Я и сейчас – пять лет прошло – не слышу, как пахнут цветы, табачный дым, женские духи. Одеколон могу услышать, если запах грубый и сильный, но флакон надо сунуть под самый нос. Видно, оставшаяся часть мозга взяла потерянную способность на себя.
    В госпитале получил письмо от друга. От него узнал, что наш бэтээр подорвался на итальянской фугасной мине. Он видел, как вместе с двигателем вылетел человек… Это был я…
    Выписали меня, дали пособие – триста рублей, За лёгкое ранение положено сто пятьдесят, за тяжёлое – триста. Дальше живи как хочешь. Пенсия – гроши. Переходи на иждивение к родителям. У моего отца без войны – война. Поседел, гипертоником стал.
    На войне я не прозрел, я стал прозревать после. И все закрутилось в обратную сторону…
    Призвали меня в восемьдесят первом. Война шла уже два года, но на «гражданке» о ней знали мало и говорили мало. В нашей семье считалось: раз правительство послало туда войска, значит, надо. Так рассуждал мой отец, соседи. Не помню, чтобы кто-нибудь имел другое мнение. Даже женщины не плакали, все это было ещё далеко и не страшно. Война и не война, если война, то какая-то странная, без убитых и пленных. Ещё никто не видел цинковых гробов. Это потом мы узнали, что гробы уже в город привозили, но хоронили тайком, ночью, на могильных плитах писали «умер», а не «погиб». Но никто не задавался вопросом: с чего это вдруг у нас стали умирать девятнадцатилетние парни? От водки или от гриппа, а может, апельсинами объелись. Плакали их близкие, а остальные жили, как и жили, если их не коснулось. В газетах писали, что наши солдаты строят мосты, сажают аллеи дружбы, а наши врачи лечат афганских женщин и детей…
    В витебской «учебке» не было секретом, что нас готовят в Афганистан. Один признался, что боится, мол, нас там всех перестреляют. Я стал его презирать. Перед самым отъездом ещё один отказался ехать: сначала обманывал – потерял комсомольский билет, билет нашёлся, придумал – девушка у него рожает. Я считал его ненормальным. Мы ехали делать революцию! Так нам говорили. И мы верили. Представлялось впереди что-то романтическое.
    …Пуля натыкается на человека, ты слышишь – его не забыть, ни с чем не перепутать – характерный мокрый шлёпок. Знакомый парень рядом падает лицом вниз, в едкую, как пепел, пыль. Ты переворачиваешь его на спину: в зубах зажата сигарета, которую только что дал ему… Она ещё горит… Первый раз действуешь как во сне: бежишь, тащишь, стреляешь, но ничего не запоминаешь, после боя не можешь рассказать. Все будто за стеклом… Как страшный сон видишь. От испуга просыпаешься, а вспомнить ничего не можешь. Чтобы испытать ужас, оказывается, надо его запомнить, привыкнуть к нему. Через две – три недели от тебя прежнего ничего не остаётся, только твоё имя. Ты – это уже не ты, а другой человек. И этот человек при виде убитого уже не пугается, а спокойно или с досадой думает о том, как будет его стаскивать со скалы или тянуть по жаре на себе несколько километров. Этот человек не представляет, а уже знает, как пахнут на жаре вывернутые внутренности, как не выстирывается запах человеческого кала и крови… Как в грязной луже расплавленного металла скалятся обгоревшие черепа – будто несколько часов тут не кричали, а смеялись, умирая. Ему знакомо обострённое и чужое возбуждение при виде убитого: не меня! Это так быстро происходит. Вот такое превращение. Очень быстро. Почти со всеми.
    Для людей на войне в смерти нет тайны. Убивать – это просто нажимать на спусковой крючок. Нас учили: остаётся живым тот, кто выстрелит первым. Таков закон войны. «Тут вы должны уметь две вещи – быстро ходить и метко стрелять. Думать буду я», – говорил командир. Мы стреляли, куда нам прикажут. Я был приучен стрелять туда, куда мне прикажут. Стрелял, не жалел никого. Мог убить ребёнка. Ведь с нами там воевали все: мужчины, женщины, старики, дети. Идёт колонна через кишлак. В первой машине глохнет мотор. Водитель выходит, поднимает капот… Пацан, лет десяти, ему ножом – в спину… Там, где сердце. Солдат лёг на двигатель… Из мальчишки решето сделали… Дай в тот миг команду, превратили бы кишлак в пыль… Каждый старался выжить. Думать было некогда. Нам же по восемнадцать – двадцать лет. К чужой смерти я привык, а собственной боялся. Видел, как от человека в одну секунду ничего не остаётся, словно его совсем не было. И в пустом гробу отправляли на родину парадную форму. Чужой земли насыпят, чтобы нужный вес был…
    Хотелось жить… Никогда так не хотелось жить, как там. Вернёмся из боя, смеёмся. Я никогда так не смеялся, как там. Старые анекдоты шли у нас за первый сорт. Вот хотя бы этот.
    Попал фарцовщик на войну. Первым делом выяснил, сколько чеков стоит один пленный «дух». В восемь чеков оценён. Через два дня стоит пыль возле гарнизона: ведёт он двести пленных. Друг просит: «Продай одного… Семь чеков дам». – «Что ты, дорого. Сам за девять купил».
    Сто раз будет кто-нибудь рассказывать, сто раз будем смеяться. Хохотали до боли в животах из-за любого пустяка.
    Лежит «дух» со словарём. Снайпер. Увидел три маленькие звёздочки – старший лейтенант – пятьдесят тысяч афгани. Щёлк! Одна большая звезда – майор – двести тысяч афгани. Щёлк! Две маленькие звёздочки – прапорщик. Щёлк. Ночью главарь расплачивается: за старшего лейтенанта – дать афгани, за майора – дать афгани. За… Что? Прапорщик? Ты же нашего кормильца убил. Кто сгущёнку, кто одеяла даёт? Повесить!
    О деньгах говорили много. Больше, чем о смерти. Я ничего не привёз. Осколок, который из меня вытащили. И все. Брали фарфор, драгоценные камни, украшения, ковры… Кто на боевых, когда ходили в кишлаки… Кто покупал, менял… Рожок патронов за косметический набор – тушь, пудра, тени для любимой девушки. Патроны продавали варёные… Пуля варёная не вылетает, а выплёвывается из ствола. Убить ею нельзя. Ставили ведра или тазы, бросали патроны и кипятили два часа. Готово! Вечером несли на продажу. Бизнесом занимались командиры и солдаты, герои и трусы. В столовых исчезали ножи, миски, ложки, вилки. В казармах недосчитывались кружек, табуреток, молотков. Пропадали штыки от автоматов, зеркала с машин, запчасти, медали… В дуканах брали все, даже тот мусор, что вывозился из гарнизонного городка: консервные банки, старые газеты, ржавые гвозди, куски фанеры, целлофановые мешочки… Мусор продавался машинами. Вот такая это была война…
    Нас зовут «афганцами». Чужое имя. Как знак. Метка. Мы не такие, как все. Другие. Какие? Я не знаю: кто я? Герой или дурак, на которого надо пальцем показывать. А может, преступник? Уже говорят, что это была политическая ошибка. Сегодня тихо говорят, завтра громче. А я там кровь оставил… Свою… И чужую… Нам давали ордена, которые мы не носим… Мы ещё будем их возвращать… Ордена, полученные честно на нечестной войне… Приглашают выступать в школе. А что рассказывать? О боевых действиях не будешь рассказывать. О том, как я до сих пор боюсь темноты, что-нибудь упадёт – вздрагиваю? Как брали пленных, но до полка не доводили? Их затаптывали. За все полтора года я не видел ни одного душмана живого, только мёртвых. О коллекциях засушенных человеческих ушей? Боевые трофеи… О кишлаках после артиллерийской обработки, похожих уже не на жильё, а на разрытое поле? Об этом, что ли, хотят услышать в наших школах? Нет, нам нужны герои. А я помню, как мы разрушали, убивали и – строили, раздавали подарки. Все это существовало так рядом, что разделить до сих пор не могу. Боюсь этих воспоминаний… Ухожу, убегаю от них… Не знаю ни одного человека, кто бы вернулся оттуда и не пил, не курил. Слабые сигареты меня не спасают, ищу «Охотничьи», которые мы там курили. Мы их называли «Смерть на болоте».
    Не пишите только о нашем афганском братстве. Его нет. Я в него не верю. На войне нас объединил страх. Нас одинаково обманули, мы одинаково хотели жить и одинаково хотели домой. Здесь нас соединяет то, что у нас ничего нет. У нас одна проблема: пенсии, квартиры, хорошие лекарства, протезы, мебельные гарнитуры… Решим их, и наши клубы распадутся. Вот я достану, пропихну, протолкну, выгрызу себе квартиру, мебель, холодильник, стиральную машину, японский «видик» – и все! Сразу станет ясно, что мне в этом клубе больше делать нечего. Молодёжь к нам не потянулась. Мы непонятны ей. Вроде приравнены к участникам Великой Отечественной войны, но те Родину защищали, а мы? Мы, что ли, в роли немцев – так мне один парень сказал. А мы на них злы. Они тут музыку слушали, с девушками танцевали, книжки читали, пока мы там кашу сырую ели и подрывались на минах. Кто там со мной не был, не видел, не пережил, не испытал – тот мне никто.
    Через десять лет, когда у нас вылезут наши гепатиты, контузии, малярии, от нас будут избавляться… На работе, дома… Нас перестанут сажать в президиумы. Мы всем будем в тягость… Зачем ваша книга? Для кого? Нам, кто оттуда вернулся, все равно не понравится. Разве расскажешь все, как было? Как убитые верблюды и убитые люди лежат в одной луже крови, их кровь перемешалась, А больше кому это нужно? Мы всем чужие. Все, что у меня осталось, – это мой дом, жена, ребёнок, которого она скоро родит. Несколько друзей оттуда. Больше я никому не поверю…»
    Рядовой, гранатомётчик

    • 15:57 08 Мая 2014
      2 3
      Очередная "дочь афецера"?

      • 20:53 10 Мая 2014
        0 2
        похоже.

        • 23:32 10 Мая 2014
          2 0
          Серьёзно? А мне вот думается, девчушкам из underground’а (http://tvernews.ru/folk/177766/ в т. ч.) не помешает понимание того, что, продолжая задавать свои наивно-детские вопросы о войне (любой), они в конце концов могут столкнуться с ответами, которые придётся очень долго выблёвывать, но так и не удастся забыть. Так пусть хотя бы "Цинковых мальчиков" прочитают, чтоб потом не глотать собственные слёзы вперемешку с соплями.

  • 23:38 08 Мая 2014
    2 2
    Очередной высер демократов? Все "ляпы " даже не буду указывать! Повар писал?

    • 07:44 09 Мая 2014
      1 3
      Точно не повар написал , написала это коренная крымчанка,
      дочь офицера.